Я всегда считал варёный лук чем-то отвратительным — до такой степени, что просто не мог его есть. Детство прошло под гнетом маминой настойчивости: «Ешь, полезно!» — а я выуживал склизкие пластины из супа, отодвигал их на край тарелки, чувствуя спазм в горле. Я был уверен: даже если умру с голоду, никогда не прикоснусь к этой «гадости».
Студенческая бедность начала девяностых
Институт в начале 1990-х оказался настоящим испытанием. Советский Союз рушился, и мы, студенты, это ощущали буквально каждым днём. Родители перестали получать зарплаты. Отец приносил домой мешки с мукой, сахаром, порой — носки или трусы, ведь предприятие перешло на бартер. Стипендия была смехотворной — хватало только на разовое путешествие домой, если не уезжать далеко. Мы, иногородние, жили по графику: раз в две недели срывались в деревню за продуктами.
Деревня была нашим вторым домом. У нас было крупное хозяйство — корова, свиньи, утки, куры. Мама готовила полуфабрикаты: солила сало, варила тушенку, делала домашний сыр из творога. Пустые пэт-бутылки от лимонада использовали как сосуды для молока. Я загружал огромные сумки, привозил в общежитие и делился с соседями. При бережном расходовании этого хватало ровно на две недели.
Когда всё рухнуло
Но в одну сессию всё пошло наперекосяк. Экзамены навалились один за другим, подготовка шла ночами. Целый месяц мы не могли выехать домой. Запасы иссякали, а когда сдали последний экзамен, оказалось — ничего не осталось. Ни картошки, ни макарон, ни риса, тем более тушенки. На полке в углу холодильника — только пожелтевший кусок солёного сала и несколько больших жёлтых луковиц. Это был весь запас.
— У кого деньги остались? — спросил я.
Полезли по карманам, собрали горсть монет — ровно на одну буханку чёрного хлеба. Самого дешёвого, «кирпичика». Принесли, пошли на кухню. Там стояла старая электрическая плита и чугунная сковорода. Я порезал сало на мелкие кубики, бросил на горячую сковороду. Оно зашипело, растопилось, шкварки стали золотистыми и хрустящими. Аромат заполнил всю кухню — казалось, можно сойти с ума от удовольствия.
Лук мы почистили, нарезали крупными кусочками и высыпали на сковороду. Он заполнил пространство, стал мягким, прозрачным, впитал в себя весь жир. Хлеб нарезали толстыми ломтями. Сели вокруг стола, ели прямо со сковородки. Макали хлеб в горячий жир, зачерпывали ложкой лук со шкварками. И в этот момент — всё изменилось. Лук, который я ненавидел всю жизнь, оказался сладковатым, с мясным оттенком, хрустящим по краям, мягким внутри. Просто таял во рту. Чёрный хлеб, пропитанный жиром, с хрустящей корочкой — это было божественно.
Мы съели всё до последней крошки. Вытерли сковороду хлебом, запили горячим чаем с сахаром. Сидели молча, смотрели друг на друга. И впервые за долгое время почувствовали: жизнь снова налаживается.
Путь домой на попутках
Денег на билет не осталось. Пошли на трассу, голосуем. Автобусы проезжают, но у нас нет денег. Через час останавливается старенькая «копейка». Водитель говорит: «Садитесь, пацаны, замерзли совсем». Мы просим: «Дяденька, подвезите бесплатно, денег нет». Он отвечает: «Студенты? Так я сам был студентом, знаю, что это такое».
За всю дорогу он расспрашивал нас, оказалось — учился в нашем вузе. Доехали на попутках, с пересадками. Я смотрел на поля за окном и думал о доме.
Возвращение к маме
Подошёл к родной калитке. Мама вышла на крыльцо. Увидела меня — глаза округлились, слёзы навернулись. Руки к щекам: «Сынок, как исхудал! Глаза впали, одни скулы остались. Садись, я суп разогрею».
Зашёл в дом. Передо мной — тарелка дымящегося супа с курицей. Я взял ложку, начал есть. И наткнулся на кусок варёного лука. Тот самый, противный, который я терпеть не мог. Замер. Посмотрел на него. А потом просто отправил в рот. Проглотил. Мама удивилась — она знала, сколько я боролся с этим луком. Но я ничего не сказал. Только улыбнулся и продолжил есть суп.
С тех пор я всё ещё не люблю варёный лук. Но больше не вылавливаю его из супа. Просто жую. И вспоминаю ту кухню в общежитии, сковороду, чёрный хлеб, тот момент, когда понял: даже то, что ты ненавидишь, может стать самым вкусным, если по-настоящему голоден. Вкус того жареного лука я помню до сих пор. Наверное, навсегда.
Последние комментарии